Кривые, нервные лучи.

Тот номер - так же полосат,

Как клетка - вскоре стал моим.

Включил я лампу, и строка:

"Один, безвестен, нелюбим,

Я умер" бросилась в глаза

У изголовья на стене.

Кто это был? Карандаша

Не дал ответа жирный след.

Я днем прислугу опросил

И морякам вопрос задал,

Ночного клерка я спросил

И пьяницу - никто не знал.

Возможно, что, включая свет,

Он видел в рамке на стене

Картину: клякс кричащих след

Пейзаж абстрактный в сентябре.

Стиль а-ля Черчилль. Чехарда

Мазков явила наконец

Колонну кленов в два ряда

От Glen Lake до Restricted Rest.

Возможно, мой несвязен стих.

Поэта смерть, в конце концов,

Вопрос лишь техники, земных

Простых вещей, как песнь без слов.

И номер, мрачен, нелюдим,

Подвел безжалостный итог:

Пусть неизвестен, нелюбим,

Но никогда не одинок.

Перевод Игоря Захарова

Комната

На полдороге к небесам,

в отеле номер снял поэт,

два телефона было там

звонить на тот и этот свет.

Там шкаф стоял, как книжный том,

собой два кресла разлучив.

В окне, подсвеченном дождем,

рекламы шрам кровоточил.

Казалось, комната следит

за мной, припудрясь пылью дней,

и сохранять обычный вид

ей с каждым часом все трудней.

Ночную улицу разъял

автомобиль на тень и свет,

и по обоям пробежал

стального отблеска скелет.

Уже обжившись, поутру

включил я лампу в темноте,

вдруг надпись на стене: "Умру

в забвении и пустоте".

Кто пересек обойный шов

бог знает сколько лет назад

она, за чьим карандашом

не поспевал безумный взгляд?

Иль он - с залысиной толстяк?

К портье и горничным потом

я приставал и так и сяк